И десять карет... Продолжение 4.

Мы едва успели к началу репетиций. Я хоть и не знала, что Агоян ведет переговоры с актрисой, чтобы заменить меня, все время ждала, когда же это все кончится. Среди актеров тоже прошел слух, что я не Рита, но никто не решался меня ни о чем спросить.

К тому же приближалось время, когда мне надо было возвращаться в университет. Репетиции теперь почти всегда были вечером, поэтому конфликта между моими двумя ипостасями не возникало, по крайней мере, пока.

Я знала, что сильно переменилась и внешне, и не только. Предчувствуя реакцию на это студентов и коллег, я готовилась позабавиться. К этому времени я уже свыклась с нарисованным лицом и умела носить все эти красивые вещи, кроме мозаичного платья: оно срослось со стеной, на которой почивало на вешалке, как старая фотография, на которую никто кроме новых гостей не обращает внимания. Легко было представить, как загадочно я буду улыбаться в ответ на многочисленные вопросы о переменах в личной жизни. Только улыбаться – больше ничего, и ничего никому не рассказывать.

Даже матери я ничего не сказала, хотя очень хотелось. О моем друге я знала только, что его родители умерли, и из родственников осталась сестра, она была, кажется, на 10 лет старше его и жила в Санкт-Петербурге. Случайно я узнала, кто были его родители. Мы-таки зашли к моей приятельнице, которая жила в Чистом переулке, и она, спросив его фамилию, сразу сказала:

- Я знала ваших родителей. Чудесная была пара, доложу я вам, чудесная. И деда с бабкой ваших тоже помню хорошо.

 У них оказалось еще много общих знакомых, которых они долго обсуждали. Потом она пожаловалась на одного редактора, который заказал ей книгу воспоминаний, а потом вымарал оттуда все самое интересное, оставив один сплетни и прибавив сексуальные сцены, которых в оригинальном тексте никогда не было.

- Там было написано только, что по ночам они переговаривались через окно. - Речь шла о том, как она еще девочкой в эвакуации стала случайным свидетелей романа двух знаменитостей от советского кино. - А что они из этого сделали? Да я и представить себе такого не могла, я ведь была еще ребенком, совсем маленькой девочкой. Я и сейчас-то такого никогда не напишу, не то что тогда.  Я им сразу говорила, что добра из этого не выйдет. Зла, правда, тоже не вышло, потому что задаток я им вернула, и денег не возьму никогда. Не могу допустить, чтобы все это под моим именем выходило. Чем они там занимались  в эвакуации – это их дело, им Бог судья, а я в этом участвовать не хочу никоим образом.

После этой встречи мой друг рассказал мне, что его отец был оператором в кино.

- Это была как раз такая ниша, которая позволила ему и матери  пережить то время без больших потерь. Он всегда хотел быть художником и никогда не переставал писать картин. Черчилль кому-то сказал, что когда попадет на небеса, пару миллионов лет посвятит живописи. Видимо, мой отец теперь там этим и занимается, вместе с Черчиллем.

Теперь мне было ясно, откуда у него квартира на Тверской.  Она была небольшая, эта квартира, на первом этаже. В ней было всего три комнаты, но столько коридоров, что можно было подумать, будто квартира огромная. Все было уставлено старой мебелью, массивной, основательной, какую можно увидеть в домах-музеях. Даже небольшая лестница была в этой квартире. Мы зашли туда в поисках какой-то книги, мой друг очень стеснялся разбросанного там и сям «хлама» и поспешил увести меня прочь.

А время, когда он должен был улететь в свой Оксфорд, стремительно приближалось. Агоян просил его дождаться премьеры, но дату первого спектакля пришлось перенести из-за финансовых  трудностей, а остаться он не мог даже на пару дней. Я разрывалась между ним, лекциями и репетициями. Пару раз он приезжал за мной к университету на своей машине и кое-кто даже это заметил это и наверняка сделал выводы. Машина у него была не очень дорогая, но и не плохая, так что никому не составило труда сложить два и два. Казалось бы, я должна быть  безмерно счастлива всем этим, но все было совсем не так, то есть, не совсем так.

Перед самым отъездом мы заговорили о будущем. Обсуждали все очень подробно, с датами и фамилиями приглашенных. Все это время что-то неопознанное внутри не давало мне сосредоточиться на главном, и я мучительно пыталась определить, откуда берется мое беспокойство. В конце концов оно вылилось в следующий монолог. Я прекрасно помню каждое слово, которое сказала тогда. Сколько раз я потом их вспоминала, эти мои слова:

- Мне все же кажется, что мы должны проверить свои чувства, серьезны ли наши намерения. Мы ведь уже взрослые люди, а ошибки в этом возрасте тяжело исправляются.

 - И как же, по-твоему, нужно их проверять?

 - Если мы хотим пожениться в конце декабря, то должны подать заявление в конце ноябре. Так давай и подождем до конца ноября?

-  В каком смысле подождем?

- В самом прямом. Не будем видеться и разговаривать, ни звонить, ни писать друг другу. И если до середины ноября мы все еще будем уверены в своих намерениях, то, значит, испытание выдержано.

После этого мой друг долго молчал, и я отдала бы все богатства мира за то, чтобы прочитать его мысли. А потом спросил:

- Ты уверена, что это необходимо?

- Да, совершенно уверена.

- Ну, хорошо, раз так.

Вот так все это и произошло. Он сел на самолет и улетел. Я провожала его в аэропорту. Он старался казаться веселым, подзадоривал меня, но все же смотрел как-то странно.  Мой друг уже махнул мне рукой на прощанье, но я еще несколько минут видела его силуэт в толпе пассажиров. Когда я потеряла его из виду, мне показалось, что какой-то внутренний голос очень четко сказал мне: «Ты больше никогда его не увидишь». 

Было пасмурно и шел мелкий дождь, замечательная декорация к моим размышлениям. Я ехала не автобусе из аэропорта и пыталась отогнать дурные мысли. Ведь мы договорились не видеться только до ноября, а потом все будет как раньше, он приедет - приедет ведь? – конечно приедет, мы же договорились. Все мои уговоры были напрасны. Сила внутреннего голоса неоспорима, а он продолжал твердить мне, что я его больше никогда не увижу.

Жизнь продолжалась, и я гнала плохие предчувствия прочь. На работе  и репетициях было легко верить в то, что он приедет в ноябре. Тяжело было дома, когда я оставалась одна, особенно вечером. Единственным разумный выходом казалось бывать дома как можно меньше, так я и старалась делать. Денег у меня было много и я могла позволить себе дорогие салоны, они были хороши в основном потому, что  в них можно сидеть очень долго. Книги, мой обычный способ ухода от жизни, больше не помогали – мне  хотелось реальности. Их место заняли глянцевые журналы, из которых я черпала множество сведений о том, как потратить деньги с пользой  для души и тела. Дорогой и модный врач отправил меня в спортклуб, один Бог знает, чего мне стоило заставить себя пойти туда. Я бы и не пошла, меня подбил Артем. Он узнал про какую-то акцию, при которой членство в этом клубе стоило в два раза меньше, если вы приходите вдвоем, мужчина и женщина. Его жена не хотела в этот клуб, а со студентками Артем никогда не связывался. Я знала, что членство в клубе дается на год и деньги не возвращаются, но все же записалась. Глупо! Я ведь должна была выйти замуж и уехать в декабре в Лондон. Ну что ж, спортклуб так спортклуб.

Несколько раз с нами занимался тренер, который сказал пару комплиментов и взялся за меня всерьез, по крайней мене на то время пока его услуги были включены в пакет новых членов клуба.  Он уверял, что скоро я буду выглядеть как Мерлин Монро. Я совсем не было похожа не Мэрлин Монро, как и на Монику Белуччи, до которой меня обещали дотянуть в Дессанже.  Марианна говорила, что мне лучше стремиться к образу Вивьен Ли, и хотя до нее мне тоже было далеко, Вивьен мне нравилась. И Марианна тоже. К этому моменту она уже знала, что я не актриса, а преподаватель университета, и не переставала удивляться моими способностями. Моя настоящая профессия весьма повысила мой рейтинг в ее глазах. Мы стали общаться часто, она водила меня по модным местам, знакомила с приятным людьми. Я тоже сводила ее пару раз на литературные тусовки, где читались странные произведения, мне самой не очень понятные. Мне казалось, что это все упражнения в литературе, вроде фортепьянных этюдов. То, что я видела в Лондоне именно гораздо больше смысла, но на то ведь я и  была англофилом.

Однажды я даже осмелилась попросить ее помочь выбрать одежду и косметику. Услуги ее были платные и я готова была раскошелиться, но она уверила меня, что с друзей денег не берет. Я думала, что уже дошла до своего самого высокого уровня во всем внешнем, но Марианна была настоящим профессионалом. Она нашла такую одежду, в которой я выглядела еще шикарнее, и косметику, сделавшую меня еще моложе и свежее. Воистину нет предела совершенству – только деньги плати.

Мы действительно подружились, даже решили провести вместе выходные. Был конец октября, но дни стояли теплые, можно даже было ходить без плаща до темноты. Дом отдыха был дорогой, но весьма приятный, не Лондон, конечно, но чисто и тепло, и лес с рекой под окнами, не говоря уж о ковре из разноцветных листьев. Мы все время гуляли, ели, пили вино и болтали непрестанно. В конце концов я рассказала ей всю историю с моим другом в подробностях, поведала свои сомнения и печали. Я должна была рассказать хоть кому-то, носить это в себе было немыслимо. Ведь именно Марианна была мне самым  близким другой все последнее время, и как только она сделала свое заключение, я поняла, что и сама все это знаю,  давно знаю, просто не хочу себе признаваться.

Продолжение следует